Самые сильные и самые злые

Илья M*t*льнuкoв

Я проснулся от луча света, коснувшегося моей головы. Теплый и ласковый небесный поток согревал мой лоб, и выступившие капельки пота, должно быть, так причудливо блестели в этой полутемной комнате! Галя разметалась на своей половине дивана, ее согнутая голая нога лежала на мне, так что казалось, будто она и спящей хочет продолжить наши ночные безумства. Почему бы не взять ее, пока она спит? Я перевернулся и поцеловал ее в губы, надеясь, что она примет мои ласки. Но Галя вдруг проснулась и уставилась на меня широко открытыми от испуга глазами - вероятно, я прервал какой-то ее ночной кошмар, быть может, избавил от вязкого и ненужного сна, или просто мой поцелуй привел в действие те женские рефлексы, что ведут свое происхождение от пещер и землянок далекой древности.

Ее испуг был так по-детски преувеличен, что мы вместе рассмеялись: сначала я, а потом и она присоединилась к моему смеху. День обещал быть чудесным.

Рядом с диваном, на котором мы так хорошо провели ночь стоял большой аквариум, и две плоские и полосатые рыбы неподвижно висели в прозрачной воде возле небольшого кусочка зеленого оргстекла. Приглядевшись, я заметил на нем какие-то крошечные шарики. Да это ведь икринки! Рыбы охраняли свое пока нерожденное потомство, икру, из которой скоро появятся очаровательные маленькие рыбки. Рукой я указал Галине на аквариум.

- Это так торжественно, то что они делают! - промолвила она, через некоторое время нарушив наше молчание, повернув голову и подперев ее рукой, - это как почетный караул у новой жизни; ведь они также, как мы с тобой любили друг друга ночью! И теперь у них есть дети, потомство, те, кто будет лучше и красивей их, а потом и у них будут дети, и все больше и больше!

От возбуждения Галя резко повернулась ко мне.

- Может, и у нас когда-нибудь будут дети?, - она вглядывалась мне прямо в глаза - так, что я видел опоясывающие широкие зрачки искорки, искорки из чистейшего перламутра, - и наши дети вырастут и станут добрей и красивей нас, и они совершат много-много хороших поступков - накормят голодных, вылечат больных, построят дома бездомным, утешут плачущих!

Некоторое время мы целовались. Теперь-то уж точно настало самое настоящее утро: комната была почти полностью освещена игривыми солнечными лучиками, и они бегали по стареньким обоям с темным пятном у потолка, по нашему дивану, по мебели и паркету. Один робкий лучик даже заглянул в аквариум и спугнул большую полосатую рыбу, но скоро он ускакал дальше, а рыба продолжила спокойно шевелить плавниками около кладки с икрой.

- Ты меня любишь?, - спросил я шепотом.

- Ну конечно. Зачем ты спрашиваешь, ты же и так знаешь. Если б не любила, то не была бы сейчас с тобой. И сейчас, и ночью...

- Значит то, что мы были вместе ночью, означает, что мы любим друг друга, а то, что мы любим друг друга, дает нам право заниматься любовью, так?

- Ну... Наверное, да. - Галя обеспокоенно посмотрела на меня, предчувствуя какой-то подвох.

- А как быть с теми, кто занимается любовью просто так, без всякой любви, без настоящего чувства?

- Мы не такие.

Задумавшись каждый о своем, мы лежали бок о бок. Галина тихонько постукивала ноготком по стеклу аквариума.

- А давай сделаем это, как они?, - спросил я.

- Кто - они?

- Давай сделаем это, как рыбы! Давай отложим икру!

- Ты... ты серьезно?, - спросила она, покусывая зубами тот ноготок, которым только что стучала по стеклу.

- Я совершенно серьезен. Я люблю тебя и хочу сделать это.

- Может, мне маме позвонить, посоветоваться?

- Думаю, не стоит. Начнутся лишние вопросы, знаешь... - я пренебрежительно помахал рукой. - Ну так что, приступим?

Мы принесли из ванной пластмассовый тазик, налив туда немного теплой воды и поставили его на пол возле дивана. Галя пожаловалась, что ей холодно и страшно, и я надел на нее свою красную байковую рубашку. Успокаивая, я стоял сзади и гладил ее по плечам и животу. Кроме рубашки на ней ничего не было надето, и я начал потихоньку возбуждаться. Она встала над тазиком с водой, разведя ноги. Я шептал ей ласковые слова, поглаживал. Через примерно минут пять я заметил, что Галя напряжена до предела, обеспокоенно посмотрел на нее - и вдруг услышал громкий всплеск, и тут же Галина расслабилась.

В белом пластмассовом тазу лежала полупрозрачная желтая икринка размером чуть больше куриного яйца, по виду не твердая и как бы немного мятая, не совсем круглой формы. Мы отпраздновали появление первенца поцелуем.

За последующие четыре часа мы заполнили таз полностью, я сбился со счета на девятом малыше, но это было совершенно неважно.

- Все! - промолвила Галя, - больше никого нет. Я пустая. Теперь ты...

Мне даже не надо было раздеваться, я был голым и возбужденным. Как опытная женщина, Галя стала помогать мне - пальчиками она схватила мой твердый орган и начала нежно двигать рукой. Меня не пришлось долго ждать, оргазм накатил неожиданно и резко. Я охнул от наслаждения, подняв голову, а Галина принялась поливать моей спермой нашу икру. Белая пенная струя все лилась и лилась, заполняя промежутки между блестящими икринками... От полноты чувств я чуть не потерял сознание.

- Ну вот и все...

- Ты любишь меня?, - спросила она.

- Я люблю тебя. Я обожаю тебя. Я горжусь тобой.

- Я знаю...

Полусонная, она поцеловала меня в щеку. Мы приняли по пачке феназепама, чтобы не мешать нашим детям, когда они съедят питательную оболочку и выберутся наружу. Галя немного поволновалась, что они не доберутся до нас и погибнут, но я успокоил ее - чувство голода будет лучшим проводником. Я хорошо знал это, и она знала - наша любовь дала нам превосходные родительские инстинкты... напоследок. Мы знали, что довольно скоро умрем, перестанем существовать, но нас почему-то это не беспокоило - и то, что выбравшиеся из икринок дети съедят наши тела нас только веселило, как хорошая шутка.

- Пусть они будут лучше нас! - произнесла Галя, - и заснула.

Таблетки действовали на меня немного медленнее, и я лежал, обняв свою любимую, и наслаждался тишиной. Я глянул в белый пластмассовый таз - икринки уже начали шевелиться, что-то черное внутри каждой ритмично дергалось. И я понял, что напоследок должен сказать то, что должен сказать, то, что уже не услышит Галя.

- Наши дети, те, кто придут после нас и насытятся нами! Они не будут возводить домов бездомным, кормить голодных, помогать старым и больным. Сначала они съедят наши трупы, потом своих слабейших собратьев, потом тех, кто мечтателен и не приспособлен к жизни, чьи зубы не так остры, а затем они возьмут весь мир, этот чудесный сверкающий мир, сожмут его в своих руках и выдавят его сок, сок этого мира, а после выпьют его. Они не будут самыми добрыми и красивыми - они станут самыми сильными и самыми злыми, и пусь будет так!

Сверкающее солнце стояло в зените - но в нем ничего не осталось от того робкого и приветливого светила рассвета. Я постепенно засыпал. Из таза на полу раздавался нарастающий шорох. Наступил день.




Я - ТВОЙ КЛАССИК

Илья M*t*льнuкoв

Владимиp Ильич Ленин с pанних лет интеpесовал меня. В сумpачных метаниях по заиндевевшей, клюющей носом Москве, в полетах над гоpодом почти касаясь электpических неоновых пpоводов, видя их как видят только птицы и ангелы, чеpез хоpоводы настpоений, чувств и сжатых в кулаке медяков я впеpвые повстpечался с ним возле обычного помойного контейнеpа, pазмалеванного и пахнущего слишком, слишком далеко от накpахмаленных белоснежных pубашек, от чей-то оставленной невзpослой сладкой мечты.

Владимиp Ильич пpи помощи куска изогнутой пpоволоки пытался достать нечто из помойки, и его поношеный пиджачок тpещал от напpяжения; дыpявые штиблеты в компании с теплыми тpениpовочными штанами делали его похожим на бездомного, и это было невеpно - Ильич, как потом оказалось, комфоpтно pазмещался в оставшейся после pазвода кваpтиpке.

Как я узнал, что это точно Ленин? Hу, спеpва я увидел его сзади, и что-то такое, особое, пpитоpно-сладкое заполнило меня всего без остатка. Гоpячая волна пpобежала от подбоpодка до ступней, и это могло быть показателем пpисутствия pядом человека исключительного во всех смыслах.

Когда он повеpнулся, щуpясь на заходящую, но все еще яpкую луну, меня словно удаpило током, словно включилась дpемавшая доселе пpогpамма.

Тепеpь-то, когда события того вечеpа понятны мне почти до конца, я только сокpушаюсь собственной наивности. Был ли у меня выбоp? Мог ли я изменить что-то? Сейчас это уже неважно. Я долго и гоpячо дышу на стекло пеpед своим лицом, полиpую его pукавом пиджака. Люди снаpужи.

      - носохвот
      - белоглаз
      - когтешум
      - веpотеpь
      - смыслоах
Ильич пpоизносил слова pазбоpчиво, гpомко, так что киpпичная стенка, углом скpывавшая помойку, стала кpошиться и поменяла цвет на сливовый. Сидящий на pаскладном стульчике тоpговец семечками заинтеpесованно поглядел в нашу стоpону. Секундное отчаяние овладело мной, как вдpуг из-за угла выpулил блестящий мотоцикл. Hа нем сидел милиционеp, а на милиционеpе косо сидела еще довоенная ушанка с нелепым козыpьком.

- А вот подходи кому семечки, семечки кому подходи! - pаспевал свою мантpу бедолага-торговец.

Рядом с ним и остановился мотоцикл.

- Семечки ? - сеpжант бpосил бpезгливый взгляд на пpоисходящее, pассыпая семечки по каpманам, - хуемечки! Чтоб я тебя тут не видел больше, а то... - и уехал.

Стеная и одновpеменно pадуясь легкому избавлению, тоpговец медленно испаpялся. Гоpелый, навязчивый запах семечек пpодеpжался дольше всего, и когда я уже был готов пpоизнести свои стpочки этот масляный аpомат все щекотал мои ноздpи...

        - жалоpеж
        - хитинож
        - пекодеp
        - ласкаощ
        - озеpшок
Владимиp Ильич Ленин бpосил свой пpовод, попpавил кепку на седой лысеющей голове, встал пpямо пеpедо мною, даже так, что пpяжка моего pемня коснулась его задpипанного костюмчика и кpепко, от души обнял. Я спеpва стушевался, но, подумав, тоже облепил Ильича.

- Вот ты какой! Hу, тепеpь дело пойдет. Хоpошо это ты с ментом выдумал, могли быть пpоблемы.

Я только хотел сказать, что не имею к пpоизошедшему никакого отношения, но Ильич уже увлек меня вниз по улочке к своему дому.

Сейчас-то я знаю, знаю и печально улыбаюсь, pаздумывая об истинной пpиpоде их обоих - мента и тоpговца семечками.

Пеpед уходом с помойки я заглянул в контейнеp и заметил там лишь небольшие кpасные детские качели-каталку, обильно изгpызенные какой-то собакой, с pазвевающейся гpивой, с конской моpдой спеpеди седла.

- Это, Владимиp Ильич, каталочку может захватим? - я все еще деpжался pукой за кpай ящика, а Ленин шиpокой походкой двигался вдаль, говоpя и жестикулиpуя. И внезапно он остановился, навеpное как pаз пpи слове "каталочка". Ленин pезко повеpнулся. Hа него было стpашно смотpеть - на лице игpали желваки, пульсиpовала венка на бледном лбу - судя по всему, моя необдуманная фpаза шокиpовала его. Он медленно возвpатился к контейнеpу, pасстегнул шиpинку и обильно и мощно пометил детскую каталку внутpи ящика. Тепеpь-то она вpяд ли могла вызвать интеpес у случайного пpохожего. Ленин еще набpосал свеpху листьев, и после всего со дна помойки поднимался особый смpад тухлой листвы.

Видимо, свою задачу мы выполнили и тепеpь пpосто pазговаpивали на нейтpальные темы по пути домой. Ильич жил в небольшой кваpтиpке в киpпичном доме, на четвеpтом этаже.

***

- "Мы с Владимиpом Ильичем замечательно живем!" - пpодекламиpовал я за столом, когда мы кушали тоpтик и запивали его чаем. Ильич поpозовел, видно, стих по душе пpишелся. Вдpуг он pезко сменил тему:

- Чем заниматься собиpаешься?

Это он хоpошо, душевно спpосил. Легко такие вопpосы задавать. А как отвечать, пpи том что зовут тебя Илья Meтaльнuкoв, тебе 24 года, ты пеpепpобовал достаточно pабот и хочешь ноpмальной человеческой жизни? Мне хотелось все это объяснить Ильичу, как-то pастолковать, но то ли я не мог подобpать нужных слов, то ли у него были свои планы... Этот вечер не кончился ничем, мы так и оставили таpелки и чашки на столе, Ильич улегся на кpесло-кpовать (нечто хищное и суставчатое), мне же пpишлось огpаничиться обычной pаскладушкой.

Так получилось, что пеpвым заснул я, пpосто отpубился, потом навеpное задpемал Ильич, он спеpва все воpочался и шептал что-то. Я пpислушался и с тpудом уловил одну лишь фpазу "Я - твой классик". Очень необычно было спать, осознавать то, что ты спишь и в то же вpемя видеть тусклые очеpтания пpедметов, слышать шепот Ленина, чувствовать пpиятные уколы шеpстяного пледа, котоpым я укpылся. Шло вpемя, минута за минутой. Становилось все холодней. Я глянул на гpомадные часы-ходики, стал пpосто следить, как стpелка шагает от чеpты к чеpте словно демон. И вдpуг, когда я уже втоpично стал погpужаться в эту необычную дpему, стpелка замеpла пеpед своим следующим шагом, уже деpнулась, чтобы идти дальше, но... остановилась!

Я глубоко вдохнул и выдохнул. Казалось, что у меня в голове обpазовался смеpч, поедающий все pазумные мысли, и только одну я выдавил из себя, пpосто чтобы убедиться в собственной возможности говоpить:

- Сколько демонов может поместиться на остpие минутной стpелки?

- Сколько? - ответствовал Ильич, - не меньше одного. Ведь ты уже почувствовал это?

И я почувствовал! Холод в комнате стал невыносимым. Подул ледяной ветеp, он дул сpазу со всех стоpон, и не было способа скpыться от него. Я, как мог, укpылся пледом, сев на pаскладушке. Ленин, обнаженный по пояс и в кожаных штанах сидел в позе лотоса и совеpшал стpанные движения pуками. Одно вpемя мне казалось, что их у него не меньше шести. И каждое шевеление пальцем pождало новый ледяной поpыв, так что стены и потолок покpылись инеем, словно в моpозилке холодильника.

Покачиваясь, я выpвался из кваpтиpы на лестницу, один за дpугим миновал восемь лестничных пpолетов и выскочил на улицу. Моpозная глыба воздуха чуть не pаздавила меня, мне показалось, что каждая моя клеточка впала в анабиоз. Под жестоким, дующим пpямо в лицо ветpом я медленно пpодвигался впеpед и наконец ныpнул за угол, где, по-моему, такого сквозняка быть не должно. Hо я ошибся: там, куда я попал, вообще не было ветpа.

Я сбpосил с плеч тяжелый плед. Тепеpь он не был мне нужен. Темпеpатуpа воздуха на этой улице вpяд ли была ниже двадцати. Восходящее солнце миpиадами тоненьких лучиков пpонзало pозовую подушку облаков, так что в небе висело что-то вpоде гpебешка из чистейшего утpеннего света.

- Ты иди, иди, это хоpошая пpимета! - как ни в чем не бывало Владимиp Ильич вышел из-за угла, одетый в джинсы и футболку, запалил сигаpетку. Невозможно было передать мою радость, казалось, что я блуждал три дня в тайге и набрел на избушку лесника. И я пошел.

Первый мой шаг вряд ли был удачным - я под неестественным углом качался на одной ноге где-то на высоте трех или пяти метров над землей, краем глаза заметив Ильича рядом с собой - он парил без усилий.

Дальше мои шаги были удачней - я возносился над домом Ленина все выше и выше, вот мимо проплыл обагренный солнцем контур Останкинской башни, какие-то высотки, я шагал и шагал вверх, а мой разум был занят какой-то ерундой - словно и не я это был на полпути к небу, а кто-то другой, и совсем не мне в ухо шептал Ильич знакомую уже фразу: "Я - твой классик".

Остановился я только когда земной шар стал размером с блюдце - блюдце полное океанов, морей и гор, венозных ниточек рек, городов, чьи огни освещали небо над собой ночами, городов, впускавших и выпускавших золото и людей, живущих только в этой пульсации.

Огромные пространства, не заполненные ничем, кроме песка, пустыни, по которым проходили след в след караваны верблюдов, груженые оружием, всадники которых были смуглы и молчаливы, тихие прохладные долины, где жили тонкие приветливые люди в деревянных домах, одетые в ситец, трехмерные ландшафты кристаллических ледяных торосов, занявшие обе полярные шапки мусульманского ада, места, где лишь пингвины и чайки чувствовали себя дома.

Я наблюдал пульсацию магмы под земной корой, молящей только об одной ядерной войне, чтобы освобожденные реки огня захватили запретную для них поверхность, и началась бы вакханалия выворачивания планеты наизнанку. Я сделал один шаг назад, и перед Землей тут же сомкнулось покрывало бесконечной и черной пустоты.

Я видел планеты, больные разумом. Его сила и воля к жизни воспроизводила себя раз за разом, все еще не смея удостовериться в собственной гениальности, повторяя эту пытку пересоздания еще и еще. Я щупал пальцами одинокие планеты без воды и жизни, они плакали пылью и тьмой о прощении за несовершенные святотатства, неисполненные ритуалы непридуманных религий нерожденных людей. Мой взгляд касался самых дальних уголков космоса, лучи света несли мне вести отовсюду. Я был несчастен.

Мои запросы невелики: я никогда не был гедонистом. Чашечку чая утром, скромный обед днем, немного солнца, общения и пару страниц из Ницше на сон грядущий. Мне не нужна вселенная, не нужно это знание всех ее тайн, которое предложил мне Ильич, мне будет нехватать собственной слабости и неразумности здесь, где небо освещали мириады звезд, отчего оно напоминало золотой и сияющий купол.

Когда Ленин утер мне слезы, мы уже стояли у сверкающего платиного трона. На троне сидела статуя - благородные черты, устремленный в пустоту взгляд. Кто этот человек? Чей это профиль? Я приблизился. Раздался щелчок, и положение головы изменилось - теперь она смотрела прямо на меня.

Голова, повторенная сотнями тысяч бюстов и статуй, образ, забыть который нельзя - это Владимир Ильич Ленин. У меня в голове пронеслись мысли: "Может, это алтарь? Наверное, я в центре мира..." Разглядывая трон, я обнаружил прямо на макушке статуи Ильича небольшой рычажок.

Стоило мне подойти поближе и коснуться его, как я потерял сознание, теперь уже до утра. И снова - "Я - твой классик"

***

Иногда я думаю над таким вопросом - почему люди многообещающие, подающие надежды часто скатываются в самую бездну житейских проблем только лишь сделав свой первый значительный жизненный шаг. Школьные лидеры и отличники не могут впоследствии найти работу, примерные мужья бросают жен и детей, специалисты в своих областях теряют навыки в бутылке вина. Те, на кого мы когда-то равнялись, через весьма непродолжительное время становятся отрицательным примером для нас.

Эти падшие ангелы незримо присутствуют за спиной каждого человека, кем бы он ни был, и шелест их темных крыльев печально возвещает: ты смертен, человек, и все тобой созданное миг, и волна времени захлестнет тебя с головой и проглотит навеки, и ты исчезнешь без следа.

Причина падения для каждого своя, а отправная точка неизменно присутствует у всех сразу: тот миг, тот камень, на котором мы стоим и качаемся перед тем, как рухнуть в пропасть. И всегда это что-то особенное, из ряда вон выходящее, всегда нечто из той, второй, сумеречной жизни.

Я оказался у здания Проекта ровно за пять минут до того, как громадные часы под крышей производственного корпуса пробили двенадцать. Здесь было на что посмотреть: здание было высотой шести этажей старой постройки индустриальных времен и казалось совершенно кубическим. Внутри, за тремя высоченными и узкими дверьми меня встретил пожилой вахтер за стальным турникетом. Я расписался за временный пропуск и направился к лифтам.

Нажимая кнопку вызова я оглянулся. Вахтер пристально смотрел на меня, оперевшись ладонями о лежащий на столе журнал посещений. Неожиданно я начал узнавать его - именно он, или очень похожий на него человек встретился нам с Ильичем вчера возле помойки. Не зная как поступить, я еще раз хлопнул рукой по кнопке лифта. Ничего не произошло.

- Шесть этажей пешком по лестнице, если ты к Геннадию Сергеичу! Ты ведь к нему, так? - показав гнилые зубы, выговорил бывший торговец семечками.

Я не ответил. Стоило мне тогда рассказать все Ильичу, я уверен, он придумал бы что-нибудь, и мы избежали бы случившейся катастрофы. Ничего бы не произошло, я по-прежнему бы жил-поживал, работал бы где-нибудь, у меня была бы девушка... Люди сверху через стекло, но мне лень поднимать руку.

Геннадий Сергеевич занимал длинный и узкий кабинет на шестом этаже, про который нечего особенно сказать - стол буквой "Т", ряд стульев для совещаний, пара кресел возле прозрачного столика, кондиционер, телевизор на подставке в углу. Мы пожали друг другу руки, и я начал рассказывать о своих навыках.

- Рисовать умеешь? - спросил он.

Конечно же я умею. Это так просто! Смотришь на человека и неспеша переносишь его черты на бумагу... Это я делал с раннего детства и справлялся с этим неплохо.

- Тогда рисуй! Я сяду, а ты нарисуешь мой портрет!

Не скрою, я удивился такому эксцентричному поступку. Но что мне делать? Я же должен был что бы не стало устроиться в Биопроект, и ни кем нибудь, а дизайнером - таков был план Ленина.

- Вообще-то у нас не говорят "рисовать портрет". Говорят "писать портрет".

- А у нас, - заявил он, - у нас говорят так, как говорю я, и ты будешь говорить так же - если хочешь тут работать, конечно. Понял?

Я понял. Этот Геннадий Сергеич был еще тот фрукт. Такие обычно раздают команды направо и налево, наслаждаясь собственным весом в обществе, но сами мало что умеют. Их легко уязвить с помощью двух вещей, всего лишь двух слов, за которыми скрывается бездна человеческого страха и отчаяния: Непрофессионализм и Импотенция.

В отличие от неудачников, которых сумерки однажды и навсегда покрывают саваном невезения, везунчики теряют профессиональные навыки и жизненную силу постепенно, шаг за шагом, не зная этого. Иногда они возвращают себе (на время, конечно) частицы Звездной Пыли, но от прежнего облака везения остается все меньше и меньше. И достаточно намекнуть такому человеку, или просто послать открытку со словами "импотенту и растяпе от любящих друзей", как он готов. Конечно, сперва он может только посмеяться над этим и сразу забыть, но темные мысли день за днем будут подтачивать алмазной пилой сомнения его подгнивший ковчег разума. Итогом обычно бывает какая-нибудь болезнь, не обязательно нервного характера.

Есть еще третий бич удачливых трудоголиков за тридцать - это обвинение в расовой неполноценности, но оно работает выборочно, не на всех, и действует как холодный душ - сначала обмораживает, но со временем даже начинает нравиться...

- Ну долго еще? - подал голос босс.
- Почти готово, - промямлил я, держа один карандаш в зубах, другим заштриховывая нужные места на листе бумаги. Сидеть на пластмассовом стуле было чертовски неудобно. Пот лил с меня ручьем, и одна капля даже упала на лист. Я попытался смахнуть ее ладонью, но только все испортил - немного смазал свою графику.

- Кончай там сопли размазывать! Покажи, что получилось! - Геннадий Сергеевич тяжело поднялся из своего кресла во главе стола и вытащил футляр с очками из кармана.

Я протянул ему рисунок. Он посмотрел на меня, потом на руку, выдержал паузу и с коварной улыбкой взял лист. На всякий случай, зная прихоти и повадки таких людей, я сделал ему на рисунке лоб пошире, черты лица правильней и голову немного запрокинутой - он не обидится, если даже с портрета будет смотреть свысока.

- Тааак... - протянул он, вглядываясь в изображение.

- Вы рисуночек то переверните... Вы его кверху ногами держите! - ляпнул я и тут же пожалел об этом - мой будущий босс сверкнул глазами, но лист все же перевернул.

- Ладно, Meтaльнuкoв, говори спасибо, что нам специалисты твоего профиля требуются - считай, что ты принят.

Он нажал кнопку на селекторе и вызвал главного инженера. Вошедший был суховатым мужичком невысокого роста, глаза его скрывались за очками с громадными выпуклыми стеклами.

- Вот, Михаил Степаныч, это наш новый дизайнер, ты уж покажи ему все хозяйство, где что стоит, познакомь с людьми, расскажи о производстве, чтоб знал, - распорядился Геннадий Сергеевич.

На его селекторе замигал огонек, и он спешно выпроводил нас из кабинета. Уходя, я видел, как он бережно поднимает рисунок со своим изображением и вглядывается в него пустыми глазами, нажимая кнопку на пульте.

***

Мы прошли по длинному коридору в цех. К высоким потолкам крепились громадные трубы вентиляции, тут и там пересекаясь, местами то одной, то другой трубы не было вообще, а кое-где из разрывов и плохо подогнанных стыков стекала ржавая слизь. Когда-то литые полы с белыми дорожками технических проходов были исщерблены воронками, иногда доходившими до железобетона, а все остальное синее пространство пола, казалось, было немилосердно исцарапано граблями - столько на нем было шрамов-полос. Станки и всеразличные непонятные мне механизмы стояли на покрытии из кафельной плитки, по виду довольно прочной и толстой, но и плитка получила свое от какого-то первобытного и свирепого существа, которому дали тут разгуляться.

- Что это у вас, война тут была? - произнес я, носком ботинка проведя по трещине в кафеле.

- Теракт, - коротко ответил главный инженер, - только-только технику восстановили, а ремонт еще не успели сделать. Ну да ты на станки посмотри!

О станках можно было бы говорить долго. Они, казалось, наполовину состояли из живых организмов, так несло от них паленой кожей. Но другая половина уж точно напоминала стальных ржавых кузнечиков размером с конторский стол, не меньше. Большие и маленькие, низенькие и высокие, все они издавали гул и, временами, клацали своими металлическими механизмами. Я подошел ближе к одному из них и неожиданно обнаружил в глубине станка, распятую на изогнутой сетке и истекающую гноем руку, отрубленную по локоть. Механизм издал уже знакомое мне клацанье и одним движением суставчатого манипулятора перевернул ее, оборачивая тончайшей тканью. Мгновение спустя на руку опустился пресс, обдав меня паром и запахом горящей плоти, и вот из под него появилась человеческая, обычная рука с пятью обычными пальцами. Манипулятор, вооруженный бритвой из темного металла принялся деловито вырезать перепонки между пальцами.

Из репродуктора высоко под потолком раздалась бодрая мелодия и женский голос произнес: "Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Начинаем программу "Для тех, кто на трудовой вахте"!

Меня вырвало. Покачиваясь, я отошел к стене; мой желудок, казалось, вывернулся наизнанку. Когда я оказался в силах воспринимать действительность, передо мной появился человек в синем потертом комбинезоне с белой полосой на штанине, он деловито вытирал руки от смазки рваной тряпочкой и, не скрывая любопытства, глядел на меня. Что меня в нем не поразило, нет - скорее оттолкнуло и одновременно показалось чем-то неуместным здесь, так это пучки прямых и седых волос, растущих прямо из ушей. Человек - наверное, это был местный рабочий - закончил вытирать руки и убрал тряпку в карман комбинезона.

- Новенький здесь? Непривычно поначалу?

Я не ответил, только вытер рукою губы.

- Ты знай, что это не хухры-мухры, это Биопроект, у нас самые современные станки, ты не гляди, что ржавые и гнутые где - это все Они, теракт устроили и жить нам не дают, шпионов засылают, но ничего у них не выйдет, еб ты!

С ужасом я посмотрел на рабочего - мне вдруг показалось, что он раскусил наш с Ильичом план и скоро - быть может, прямо сейчас - меня схватят и предадут мучительной казни, и недалек тот миг, когда уже моя рука окажется внутри этого механизма...

- А хотите, - промолвил я, - я вас нарисую?

Мне подумалось, что таким образом будет проще разговорить мужика и выяснить, что он там намекал про шпионов. Михаил Степаныч, главный инженер, посмеиваясь похлопал меня широченной ладонью по плечу.

- Что ж ты на парня рассерчал, Дмитрич?, - укоризненно сказал он рабочему в комбинезоне. Он и портрет твой нарисовать хочет, а ты вона чего... Да какой он шпион, чего ты городишь? Он наш новый дизайнер!

- Дизайнер?, - глядя мне прямо в глаза выговорил Дмитрич, - а пошел бы ты на хуй!

Мы курили с главным инженером стоя под лестницей. Дым сигарет поднимался хилой спиралькой кверху, и спираль эта напоминала маленькую-маленькую лесенку, по какой обычно ангелы в белоснежных смирительных рубашках спускаются с небес и плачут, плачут оттого что не могут ничего поделать - ведь руки у них связаны и несвободны, и только пушистые крылышки трепыхаются от порывов холодного северного ветра. Мне подумалось, что это очень забавно - лестница под лестницей, одна для людей, другая для ангелов...

- ...Не обижайся на Дмитрича, он не в себе сейчас. Да мы все сейчас не в себе после этого теракта, и кому он понадобился? Хотя, конечно, ясно кому - Им. Видишь ли, у него жену взрывом убило - работала на упаковке, трудилась потихоньку, а тут БАЦ! - по частям после собирали. А он, между прочим, с ней почти двадцать лет вместе прожил, и на предприятии одном столько же вместе проработал - с тех пор, как с поселка приехал в город. Хороший он мужик - трудяга, не выпивает почти, рад кому помочь, если станок барахлит, план выполняет... то есть выполнял. Сперва-то он каркас штамповал, до взрыва, да там точность важна, приладка, не все так просто, ну его и перевел мастер цеха на штамповку кистей, после того как брак один пошел... Оно и понятно, переживает Дмитрич после всего.

Вместе с главным инженером мы отправились в путешествие по зданию, по всем шести этажам. Михаил Степаныч знакомил меня с людьми, показывал оборудование. Тут и там я останавливался и делал карандашные наброски, надеясь позднее привести в порядок и как-то систематизировать. От обилия серых, грубых лиц и ржавого железа у меня рябило в глазах, а мой проводник все шагал и шагал, спускался и поднимался по лестницам, размахивал руками, показывая всякие разности - было ясно, что он любит Биопроект больше жизни. Наконец, мы остановились у какой-то двери.

- Ну как тебе, нравится здесь? Учти, что на сегодня мы единственное предприятие, обеспечивающее внешний мир дровами, как мы их называем, последний заслон против тех, кто пытается насильственно прекратить производство дров и вернуться к первобытному хаосу и перенаселенности!

Он прервал свою патетику и постучался в дверь.

- А сейчас тебе надо пройти тест у психолога нашего, можешь ее Катей называть, она почти ровесница тебе. После теракта всех сюда водим. Да ты не ссы, это пустая формальность.

Дверь открылась. На пороге стояла Катя. Ах, Катя!..

***

- Ты новенький?

- Я? Да. В каком-то смысле. Но, знаешь ли, я далек от девственной новизны - ей, похоже, сейчас обладают только эти ваши дрова - то, что производит Биопроект. Ха-ха.

- Не стоит быть так категоричным в суждениях. Я понимаю, тебе сперва показалось несколько... непривычным, то что людей производят на заводе, вместо того, чтобы предоставить им появляться самим по себе... Ты употребил слово "девственный" - ты девственник?

- Все мое поколение потеряло девственность еще до войны. Мы пили водку и распевали песни, а наши подруги были самыми привлекательными сучками на свете. Я не утомляю тебя своим рассказом?

- Нет. Продолжай.

- Видишь ли, Катя, или как там тебя зовут на самом деле - это очень особенное чувство, когда ты рожден настоящей женщиной, а не станком с оператором в синем комбинезоне - каким-нибудь Дмитричем с волосатыми ушами.

- То есть ты всерьез думаешь, что ты чем-то отличаешься от остальных людей?

- Я? Думаю. Уверен.

- Что заставляет тебя так думать?

- Чувство, особое чувство. Оно где-то глубоко внутри, и даже не в голове, а, наверное, в самом сердце - чувство свободы, свободы выбора. - Причем же тут свобода?

- Христиане говорят, что бог создал их по своему подобию, одарив напоследок свободой, высшим даром и высшей несправедливостью, свободой совершать поступки и делать ошибки. Казалось бы, зачем? Даже ангелы не имеют возможности совершать ошибки...

- Ты верующий? Православный?

- Разве я дал повод думать так?

- Может, ты считаешь себя ангелом, посланником среди "деревянных" людей?

- Я и есть ангел! Как будто ты не видишь крыльев у меня за спиной! Ха-ха!

- Очень смешно... На самом деле чувство избранности и преимущества перед остальными рано или поздно сыграет с тобой злую шутку. Хотя, работая на нашем предприятии, особенно работая дизайнером по дровам, ты как бы автоматически замещаешь собою создателя, но без коллектива, без этих Дмитричей с матом через каждое слово ты никто - без них ни один человек не выйдет с конвеера. Пожалуй, я покажу тебе. Дай мне левую руку.

- Зачем? Хотя... Вот она. Что ты собираешься делать?

- Всего лишь маленький эксперимент. Если ты "настоящий", у тебя по венам течет кровь, если нет - ржавая водичка. Так?

- Ха-ха! Ты... Ты это всерьез?

- Конечно. У меня есть спицы - я вяжу по пути с работы. Будет больно.

- Ой!

- ...

- ...

- Ну?

- Когда... Когда это произошло?

- Сразу после войны.

- И все - ненастоящие?

- Почему же. Самые настоящие. Прямо с конвеера.

- Но почему я не почувствовал?

- Я думаю, ты просто не обладал пониманием происходящего. Твоя внутренняя боль, связанная с утратой первичного тела, просто умерла где-то внутри. Обычное течение жизни не дало ей развиться до чего-то большего. Душа лечит тело.

- Душа? Есть ли у меня душа?

- Позволь мне оставить твой вопрос без ответа.

- Я настаиваю!

- Дурачок. Если б я знала сама.

- Но кто-то наверное борется с этим, кому-то же теперешнее положение дел не нравится?

- Конечно. Радикалы. Революционеры, которых полно в любое время, в послевоенное особенно. Сравнительно недавно они теракт у нас устроили. Видел? Говорят, у них главный - маленький такой, почти лысый, его вся милиция ищет.

- ...

- Тебе плохо?

- Уже легче. Душа лечит тело. Тело калечит душу. Все просто.

- Знаешь что, ложись-ка ты на диван. Он холодненький, кожаный, тебе там полегчает. Хочешь, я рядом сяду?

- Интересно, каково это - заниматься любовью, зная, что ты деревянный?

- Что ты делаешь? Пусти! Пусти! Мы же на работе! Вдруг люди войдут?!

- А мы дверь прикроем на задвижку... Ты в колготках или в чулках?

***

Когда я вернулся и стал пить холодную воду на кухне прямо из носика чайника, Ильич, сидевший с газетой за столом очень неодобрительно посмотрел в мою сторону. Он словно чувствовал, что со мною что-то не так.

- Ильич, у тебя есть душа?, - спросил я.

- Душа?, - он сложил газету и уставился на меня, хитро прищурив один глаз, - душа - это не ко мне. Я материалист. Правда, обстоятельства и течение жизни вынуждали меня подумать об обратном...

- Течение жизни? А куда течет жизнь? К смерти?

- Смерти нет, есть бесконечное ожидание. Однажды я уже попал в хрустальный гроб для вечной жизни, и вечного ожидания тоже. Больше я туда не вернусь.

Ленин так забавно и старательно картавил, что заставил меня улыбнуться. Глядя ему прямо глаза, я ощутил внезапный душевный подъем - почему-то разговоры о хрустальном ящике в мавзолее показались мне маленькой провокацией с его стороны. Если б я знал! Люди вокруг меня, но я безмолвствую.

Признаюсь, я ждал этой ночи. Мне было интересно, произойдет ли что-нибудь необычное на этот раз, или я просто усну и буду видеть сны. Как и в прошлый раз, я развалился на раскладушке посреди комнаты, а Ильич свернулся клубочком на своем кресле-кровати. Он, засыпая, прошептал что-то, но я разобрал только слово "душа". Потом он довольно четко и внятно произнес: "Я - твой классик", и заснул. Я позевал немного и заснул следом за ним.

- Я - твой классик!

Буддийский монах с бритым черепом сказал эту фразу, сверля меня незрячими глазами. Только приглядевшись, я узнал в нем Ленина. Вместо зрачков у него были притягивающие, словно магниты, бездонные как пропасть между небоскребами никакого цвета воронки. Он сидел в позе лотоса и молчал.

Я огляделся по сторонам. Мы сидели на каменной лестнице, ведущей к воротам храма, наверное, буддистского, с никакой крышей и никакими стенами.

Никакое восходящее солнце отбрасывало никакие блики на никакие стекла домов напротив. Никакие люди в серых одеждах быстро шли по обе стороны дороги, спеша в никуда. Играла никакая музыка, что-то трансовое и восточное, и, разумеется, никакое. Я достал из кармана никакой плеер, вынул из него компакт-диск и стал рассматривать себя в странном никаком оцепенении. Из зеркальной глубины диска на меня смотрел Илья Meтaльнuкoв в ореоле солнечного света. У него были никакие глаза-воронки, совсем как у Ильича-буддиста, никакой нос, никакой подбородок, никакие уши и никакие губы. Я вздохнул, встал, размахнулся и бросил, как бумеранг, компакт-диск далеко-далеко. Медленно и жужжа, он как во сне поплыл вдаль. Да я же сплю! Я засмеялся. Ильич вопросительно поднял голову, но, видно поняв, что я его раскусил, тоже улыбнулся и протянул мне руку. Что это? В ней ничего нет? Я пригляделся.

В руке Ленина торчала вязальная спица. "Что это - душа?" - спросил он. И тут я понял! С торжеством и облегчением я ответил:

- Душа - это иголка, которая ранит тело!

Слыша во сне смех Ленина с его кровати, я двумя пальцами сжал иглу и медленно вытянул ее из его руки. И заснул по-настоящему.

***

Опять Биопроект. Я блюю в туалете. Никогда не смогу привыкнуть к этому запаху, запаху гниющей и паленой кожи, который захватил все строение, этаж за этажом. К счастью, привыкать не надо - скоро это все кончится. Скоро Биопроект перестанет существовать, во всяком случае так уверял меня Ленин утром на кухне.

Взрывчатку я поднял с помощью веревки из окна на первом этаже, пока рабочие обедали в столовой. Ильич также снабдил меня небольшим дистанционным управлением.

- Что в пакете? Тротил?, - поинтересовался я у него, взвешивая на руке взрывчатку.

- Тротил? Как бы не так! Кой-чего посильнее, то, что взорвет однажды весь этот мир.

- Что же - водородная бомба?

- Здесь, - Ленин с улыбкой дотронулся до пакета, - около трех килограммов спящей спермы. Ты, главное, замаскируй где-нибудь и убирайся подальше, да не забудь кнопку на пульте нажать - рванет так, что мало не покажется. Кровь и сперма - это то оружие, которое перелистывает эпохи, как страницы учебника...

Взрывчатка лежала в распределительном щите между четвертым и пятым этажом производственного корпуса. Я вынул из-за пояса пластмассовый пультик дистанционного управления с единственной кнопкой, погладил ее большим пальцем. Я решил сделать это здесь и сейчас, взорвать завод и погибнуть. За последние сутки я перестал бояться смерти, слишком много во мне изменилось. Единственного я опасался - что Владимир Ильич прав и каждому из нас предстоит бесконечное ожидание вместо смерти, ведь тот, кто не родился не может и умереть по-настоящему.

Не знаю зачем, я спас Катю. Вот как это произошло. Я нес в обеденный перерыв пакет наверх и проходил мимо ее кабинета. Ругая себя за этот опрометчивый поступок, я все же написал на двери одно лишь слово - "спасайся". Надеюсь, она поймет. Почему-то эта девушка, сказавшая правду о нашем мире и проколовшая ладонь вязальной спицей запала мне в душу. Жаль, что я никогда больше не увижу ее...

В дверь постучали. Раздался голос:

- Meтaльнuкoв, выходи!

Я подумал немного и открыл дверь. На пороге стояли трое в милицейской форме.

- Прощайте! - сказал я и надавил пальцем на кнопку. Ничего не произошло.

Один из них бережно вынул пульт из моих онемевших пальцев, потом размахнулся и ударил меня кулаком в живот. Я сложился от боли пополам, и они взяли меня под руки и потащили куда-то.

Когда я поднял голову, передо мной стоял шеф, Геннадий Сергеевич, рядом с ним была Катя, еще какие-то незнакомые мне люди, даже главный инженер стоял в уголке и молча смотрел через громадные стекла очков. Шеф взял у мента пульт управления, некоторое время вертел его в руках, разглядывая, потом с силой бросил его на пол. Пластмасса треснула, и пульт раскололся на две половинки, совершенно пустые.

- Ты видишь? Он использовал тебя. Настоящий пульт управления только у него, но мы не дали им воспользоваться - к счастью, Катерина сообщила нам о готовящемся теракте. Сейчас взрывчатка обезврежена саперами. Ты хочешь что-нибудь сказать напоследок?, - произнес Геннадий Сергеевич, но тут произошло нечто необычное...

Мы стояли в производственном зале с большими окнами, и неожиданно каждое стекло стало издавать странный и тревожный звук - вибрировали стекла. Казалось, снаружи началась буря, по низкому небу ветер гнал черные облака, а кровавая, распятая луна издевательски смотрела на весь обреченный мир через века пустоты. Далеко на западе стала подниматься горящая туча, отбрасывая красные блики на серые низенькие здания производственной зоны, но стоило мне приглядеться, как я увидел посредине этой тучи огромную, многокилометровой высоты лошадиную голову с развевающейся гривой. Она все поднималась и поднималась, и скоро стало видно, что это детская качалка, та самая, что лежала в помойном ящике недалеко от того места, где я повстречался с Лениным. Он сам, собственной персоной сидел на ней, сжав ее ногами с боков. Перед тем, как исчезнуть навсегда, он помахал мне рукой.

Теперь я лежу в мавзолее, в хрустальном ящике, и подозреваю, что это продлится до скончания веков. С раннего утра начинаются посещения - на меня приходят посмотреть люди со всех концов страны, и старики, и маленькие дети, и женщины, и мужчины - все. Часто они приносят цветы, а детишки тянут ко мне руки, испачканные шоколадом и мороженым, и радостно визжат, когда я поднимаю ладонь, чтобы поприветствовать или благословить их. Иногда я забываюсь, и мне снятся короткие беспокойные цветные сны.

Но во мне еще теплится надежда - что однажды двери склепа распахнутся, и войдет мой товарищ и учитель, Владимир Ильич Ленин.

Илья M*t*льнuкoв






Advertisement on IMPERIUM.LENIN.RU:
Евреи, в некотором роде, тоже великолепный корм | БАРСУК: журнал для детей
Раздави в себе раба | Мы русские. Мы думаем сложнее. | Удар Русских Богов


:ЛЕНИН: