\subsection*{17.}
             По правде сказать, я не так уж много и подробно
        раздумывал над гипотезами Вейля.  Иная, широкая панорама
        уже начинала разворачиваться передо мной.  Я старался
        уловить взглядом все, что мог, и изучить тщательно,
        ничего не упустив.  То, что я видел перед собой, выходило
        далеко за пределы (предположительных) нужд доказательства,
        оставляя позади даже то многое, что можно было предвидеть,
        вооружившись оптикой этих гипотез.  С появлением теорий
        схемы и топоса мне вдруг открылся новый, неожиданный мир.
        {\лк}Гипотезы{\пк}, бесспорно, занимали в нем центральное
        положение: как столица обширной империи, где не счесть
        провинций.  Но, как правило, между этим почтенным,
        великолепным городом и отдаленными областями огромной
        страны нет настоящей связи: дальние дороги, ненадежная
        почта{\ds}  Прямо себе этого не говоря, я все же знал, что
        отныне служу великой задаче.  Мне предстояло исследовать
        огромный, неведомый мир: изучить его географию, вплоть
        до самых удаленных границ, исходить все дороги; тщательно,
        одну за другой, описать ближайшие, наиболее доступные
        провинции.  И все свои находки нанести на карту --- как
        можно точнее и подробнее, до последней деревушки, до
        самой скромной хижины в ней.

           На эту-то работу в основном и уходили мои душевные
        силы.  То был терпеливый и долгий труд по закладке основ,
        который я один перед собой видел ясно, и, главное, {\лк}нутром
        чувствовал{\пк}.  Далеко опередив в этом отношении все остальные
        задачи, он забрал себе наиболее внушительную часть моего
        времени, между 1958 (когда, одна за другой, появились
        теории схем и топосов) и 1970 (годом моего ухода с
        математической сцены).  

           Впрочем, я нередко в нетерпении грыз удила, проклиная
        каждую задержку.  Эти бесконечные задачи давили мне на
        плечи неотвязным, назойливым грузом.  Ведь, как только
        по сути в них разберешься, новизна пропадает, а то, что 
        остается на ее месте, льнет к рукам бытовой рутиной.  И
        тогда --- какой уж там бросок в неизвестное!  Так, хлопоты
        по хозяйству{\ds}  Вот и приходилось постоянно сдерживать
        в себе стремление пуститься вскачь --- инстинкт 
        первооткрывателя, отправляющегося на поиски никому не
        ведомых, безымянных миров (а они все звали и звали меня,
        заглядывали в глаза, просили назвать по имени\dsp).  Эта
        тяга, которой я мог давать волю не иначе, как изредка
        и почти украдкой, все эти годы получала лишь скудное
        удовлетворение.

           И все же, по сути я знал, что передаваемая ей доля 
        энергии --- ворованная (иначе не скажешь) у моих
        {\лк}задач{\пк} интендантского толка --- обретала по дороге
        иную, редкую, изысканную структуру.  И не мудрено, ведь
        ее путь лежал через творчество.  В чем его и искать, как
        не в напряженном внимании, с которым вслушиваешься в 
        голоса вещей, стремясь различить зов того, что просит
        себе плоти, чтобы появиться и жить{\ds}  В темноте, среди
        тайных, бесформенных, влажных складок питающего лона, 
        возможен лишь неясный намек на очертания --- и неуклонная,
        страстная воля родиться на свет.  Говоря о труде открытия,
        как не признать, что в этом напряженном внимании, в этой
        жаркой заботе и есть его главная сила.  Так, проникая
        под слой питательной почвы, солнечное тепло торопит
        семена.  Навстречу его ласке из земли, как некое чудо,
        пробиваются едва заметные ростки; созревший бутон
        раскрывается и видит свет дня.

           Оглядываясь на свой жизненный труд как математика,
        я угадываю в нем действие двух сил, или стремлений ---
        различной природы, равно глубоких.  Чтобы их обозначить,
        я выбрал, во-первых, образ {\it строителя}, во-вторых ---
        {\it первопроходца}, или исследователя.  Поставив их
        рядом, я вдруг поразился, до чего оба они {\лк}мужественны{\пк},
        {\лк}ян{\пк}, даже {\лк}мачо{\пк}\footnote{macho (исп.)\ --- мужчина,
мужской --- {\it прим.\ перев.}}! У этих слов гордое звучание мифа,
        в них слышится эхо {\лк}великих событий{\пк}.  Несомненно, эти
        образы были мне навеяны остатками моего прежнего,
        {\лк}героического{\пк} представления о творчестве; уж оно-то в
        свое время было {\лк}янь{\пк} с ног до головы и выше.  В таком
        виде они создают сильно искаженное, чтобы не сказать
        застывшее по стойке смирно, впечатление о действительности,
        которая на деле гораздо проще, скромнее, подвижней, ---
        она живая, попросту говоря.

           В мужественном стремлении {\лк}строителя{\пк}, которое, казалось
        бы, должно без устали толкать нас к новым постройкам, я
        различаю, однако же, страстишку домоседа, от души привязанного
        к какому-то {\it одному\/} дому.  Прежде всего прочего, это
        {\it его\/} дом, то есть нечто {\it близкое\/}; это большое
        живое существо, частью которого он себя ощущает.  И лишь
        во второй черед, по мере того как расширяется круг вещей,
        воспринимаемых, как близкие, здание оказывается {\лк}домом для
        всех{\пк}.  И в этом стремлении {\лк}строить дома{\пк}, заняться
        зодчеством (как {\лк}занимаются{\пк} любовью\dsp), есть еще, и прежде
        всего, нежность.  Это желание {\it прикоснуться\/} к тем
        материалам, которые нужно обрабатывать один за другим ---
        с любовной заботой, которая рождается именно от такого
        тесного контакта.  А когда воздвигнуты стены, уложены
        балки и крыша на месте, приходит вкус к новой работе.
        Тогда, шаг за шагом обустраивая дом изнутри, чувствуешь
        глубокое удовлетворение, глядя, как среди спален, кладовых
        и гостиных устанавливается особый порядок, ровное согласие
        гостеприимного дома --- красивого, удобного для жизни.
        Ведь он, {\it тот самый дом}, --- тоже образ матери.  Это
        то, что окружает и защищает нас, то, что нас укрывает от
        бед и ободряет.  И быть может (где-то на более глубоком 
        уровне; пускай мы в эту самую минуту строгаем балки, кладем
        кирпичи, чтобы на голом пустыре выросло строение), дом этот
        и есть то, откуда вышли мы сами, то, что в нашей
        незавершенности защищало и питало нас в те странные,
        незабываемые времена, до нашего рождения{\ds}  Это тоже
        {\it Лоно}.

           И вот образ, только что явившийся сам собою, чтобы,
        опрокинув тесные рамки громкого символа {\лк}первооткрыватель{\пк},
        передать как будто глубоко запрятанную, но обретенную
        вновь реальность вещей, на глазах теряет всякую
        {\лк}героическую{\пк} окраску.  И в памяти снова всплывает все
        тот же архетипический образ материнства --- питательной
        {\лк}матки{\пк}, с ее тайными, неясными трудами живорождения{\ds}

           Итак, я думал, будто природа этих двух стремлений
        совершенно различна, а они, глядишь, оказались до того
        похожи между собой, что я не устаю изумляться.  И то
        и другое по сути --- {\it желание обрести контакт},
        и каждое из них влечет нас не далее, чем к новой встрече
        с {\it Матерью}.  Ведь Она воплощает для нас обе стороны
        окружающего нас мира: как то, что нам близко, знакомо в нем,
        так и то, что неизвестно.  Отдаться на волю любого из
        этих стремлений --- значит {\it вернуться к Матери}.
        То есть заново соприкоснуться с тем, что нам так
        {\it близко}, знакомо как будто бы --- и в то же время
        где-то совсем далеко, как темная звезда над горизонтом.
        Но, неведомое нам, оно все же бывает предпослано странным
        чувством; переживая его, мы узнаем.

           Разница здесь в окраске, в том, как смешаны ингредиенты ---
        совсем не в природе.  Когда я {\лк}строю дома{\пк}, преобладает
        знакомое, когда {\лк}исследую{\пк} --- неизвестное.  Эти два
        {\лк}способа{\пк} открытия, или, лучше сказать, две стороны одного
        и того же процесса, нельзя отделить друг от друга.  Оба
        существенны; в работе они друг друга дополняют.  Оглядываясь
        на свой математический труд, я вижу, что равновесие сил
        в нем подчинялось закону маятника.  Первый из двух аспектов,
        начиная преобладать, словно уже готовился дать место 
        второму\footnote{ То, что я говорю здесь о математической
        работе, столь же справедливо для труда {\лк}медитации{\пк} (о котором
        в том или иной мере говорится на всем протяжении {\лк}РС{\пк}).
Я уверен и в том, что нечто подобное
        возникает на пути всякого труда открытия, включая работу
        художника (скажем, поэта или писателя).  Два {\лк}склона{\пк},
        которые я пытаюсь здесь описать, можно рассматривать и
        по-другому: первый связан с {\it выражением\/} готовых идей
        и возникающими при этом потребностями технического толка;
        на второй же переходишь, чтобы {\it принимать сигнал\/} (то
        есть ощущения, впечатления всякого рода).  Напряженное
        внимание, преобразуя такой сигнал, делает его источником
        {\it вдохновения}.  Оба аспекта присутствуют в каждый
        момент работы; преобладает, по очереди, то один, то другой.}.
        Но при этом совершенно ясно, что во всякую минуту присутствуют
        оба импульса.  Когда я возвожу дома, их обустраиваю, или
        убираю строительный мусор, тогда я нахожусь на склоне {\лк}ян{\пк},
        так что {\лк}мужественная{\пк} сторона творчества задает тон.
        Когда же я, пробираясь вперед наощупь, исследую бесформенное,
        неуловимое, еще безымянное, тогда я на {\лк}инь{\пк}, женском,
        склоне моего бытия.

           Я совсем не намерен преуменьшать здесь значение
        того или иного аспекта своей природы, и уж тем более
        отрицать его.  Зачем, ведь каждый из них по-своему важен:
        {\лк}мужской{\пк}, который строит и порождает, и {\лк}женский{\пк},
        который, зачиная, хранит в себе медленное, скрытое от
        глаз вынашивание плода.  Я {\лк}есмь{\пк} и то, и другое ---
        {\лк}ян{\пк} и {\лк}инь{\пк}, мужчина и женщина.  Но я знаю и то, что
        самая тонкая, самая изысканная сущность творчества 
        обретается все же на склоне {\лк}инь{\пк}, женском --- пускай
        он скромен, небросок и зачастую непригляден на вид.

           Думаю, что как раз на этот склон меня всегда и тянуло
        в работе, притом с особенной силой.  Действующие правила, 
        однако, призывали меня вкладывать львиную долю своей 
        энергии в труд с преобладанием другого аспекта --- в тот,
        что воплощается в осязаемых {\лк}продуктах{\пк} (хочется сказать,
        законченных и готовых на продажу).  И в этих-то продуктах,
        чьи контуры прочерчены как нельзя более отчетливо; как
        обтесанный камень, весомых и непреложных в своей реальности,
        подобный труд, конечно, находит неоспоримое подтверждение{\ds}

           Сейчас, в перспективе, я ясно вижу, как это всеобщее
        соглашение давило на меня --- и как я был собственной
        податливостью обречен нести этот груз.  Доля {\лк}зачатия{\пк},
        или {\лк}исследования{\пк}, в моей работе оставалась более чем
        скудной вплоть до того, как я ушел со сцены --- пусть так.
        И все же, в эту минуту оглядываясь назад, на то, что 
        все это время представляла собой моя работа как математика,
        я понимаю ясно, как никогда, что основным ее содержанием
        и главной силой она обязана именно тому аспекту труда,
        каким в наши дни принято пренебрегать.  А если его замечают,
        то говорят о нем высокомерно, с насмешкой.  Это тот склон,
        где обретаются {\it идеи}, даже {\it грезы\/} --- никак не
        {\лк}результаты{\пк}.  На этих страницах я попытался уяснить себе,
        что же особенно существенного я сделал в современной мне
        математике.  Мне хотелось охватить взглядом лес, не
        задерживаясь на отдельных деревьях.  Так вот, я увидел не
        список {\лк}великих теорем{\пк}, а живой веер плодотворных
        идей\footnote{ Это не значит, что в моей работе не хватает
        так называемых {\лк}великих теорем{\пк}.  Их довольно, включая
        те, которые впервые разрешали давно висевшие в воздухе (не
        мной поставленные) вопросы.  (Я сделал обзор некоторых из
        них в сноске на стр.~554 --- в примечании {\лк}Море, которое
        вздымается\dsp{\пк}\ (РС~III, $n^\circ$\,122).)  Но, как я подчеркнул в
        начале этой {\лк}прогулки{\пк} (на этапе {\лк}Точки зрения и видение,
       \S 6), эти теоремы обретают для меня свой полный смысл
        лишь в щедром на толкования контексте единой темы,
        порожденной одной из таких {\лк}плодотворных идей{\пк}.  Тогда
        уже их доказательство легко вытекает из самой природы, из
        {\лк}глубины{\пк} несущей их темы.  Так волны в реке свободно
        рождаются от самой водяной глуби и несутся вперед плавно,
        без усилий.  Я говорю о том же самом, используя иные 
        образы, в примечании {\лк}Море, которое вздымается\dsp{\пк}\ (см.\
        выше).}, которые, сложившись вместе, предстали моему взгляду
        единым, широким видением.


