Что ты плачешь, поезд нас ждет, утешительный поезд,
Ты хорошая девушка птица, лошадка и лань,
Ты послушай: на длинной платформе, где тени по пояс
От дорожных столбов, где не плачут, и ты перестань,

Этот поезд усатый, он дышит и трогает провод,
Черный уголь цветет в нем рассерженным красным цветком,
И такие глаза, сразу тонешь, как падаешь в омут -
Там у всех проводниц, а сочувствия нету ни в ком,

Не найдется плеча, чтобы плакать, и слов, чтобы вспомнить,
Там за мокрым окном черный лес и большая вода,
И холодное небо, и месяц, как яблоко, полный,
И огни семафора в сомненьях ночного труда,

И горчит кипяток, и со скрипом ржавеет железо,
И вчерашний военный, над стопкой набычившись, ждет:
Не приходят враги, только черти зеленые лезут,
Строят рожи, их за ногу мать или, может быть, в рот,

И собравшимся женщинам умная карта гадает,
Удивляются женщины - что и какая тут масть,
И крушение поезда каждой из них выпадает,
То брюнет, то блондинка, и некуда сердцу пропасть,

Вероломная девушка, что разлюбила солдата,
Тщетно пишет в письме, мол, забыла, гуляю с другим -
Никогда, никогда не настигнет письмо адресата,
Этот поезд быстрее, и воздух сомкнулся за ним.

И не страшно совсем, выходи и не бойся, не бойся,
Мимо красных закатов, сквозь черный и желтый костер
Проходи, это поезд нас ждет, утешительный поезд,
Сероглазый, как ты, смотрит в близкую ночь контролер.

Mar. 14th, 2005


Когда говоришь в большом зале, слышны лишь ударные слоги,
Отточья ложатся на кожу, и раны вот так посолив,
Акустикой древних наречий зазря обивают пороги,
И голый нудист мужичонкой бросается в Финский залив.

Сквозь многие беды живешь, да и делаешь много плохого,
И сердце об сердце разбито, чужое, а может, свое,
Теперь уж не вспомнить - но знаешь, когда обрывается слово,
То вздрогнут и птицы, и гады, и в чаще проснется зверье,

И все придорожные камни вздохнут, расползаясь по норам,
По мокрым канавам, по ямам, по вмятинам черных дорог,
И идолы с детских площадок древесно откликнутся хором -
А впрочем, никто не услышит, заткнись ради бога, браток.

Apr. 10th, 2005


Человек собака, человек медведь
В деревянной чаще протаптывают тропинки,
Время им выйти в поле и пореветь -
Сквозь заросли фонарей, на опавшие фотоснимки.

Пожелтела печать, на бетонном поле коррозия,
Или как называется, когда в небо торчат штыри
Ржавой арматуры? Где-то ползут бульдозеры
Неизвестно куда, и кто-то плачет внутри.

У нашей музы вместо волос телеграфные провода,
Она сидит на вывороченном столбе
И болтает ногами, не скажет ни "нет", ни "да",
Пробубнит пустое под нос себе,

И по Водке-реке отправляя военный флот,
Государь наш чешет пузо на берегу,
Человек ворона влетает в открытый рот,
Смотрит наружу и говорит ку-ку.

Apr. 27th, 2005


Получив, наконец, почту, я обнаруживаю,
Что читать ее мне совсем не нужно.
У чужих почмейстеров ноги в саже,
А чего не знаешь, никто не скажет.

И тоска глядеть на кружки да точки,
Отпечатки пальцев на каждой строчке,
То ли жирных, то ли каких заразных -
Не узнать ни буквы из ваших азбук.

В доме ветер, зеркало нараспашку,
Кто-то страшный ползает над кроватью,
Тянет руку в древнем ночном халате,
Выпивает яду и ставит чашку.

Под мостом на сердце ворона мокнет,
Мозгляки толпятся под сводом правил
И пожарный дядя влезает в окна,
Потому что лестницу он приставил,

И за ним заходят другие гости,
Их язык цветист и многоэтажен,
И скрипит К. Ю., черепа да кости -
И смолкают вместе под всхлипы скважин.

May. 28th, 2005



Уже надвигалось косматое лето,
Горячие ветры несло под плащом,
Стучал каблучок по узорам паркета
И дверь поддавалась, как тронешь плечом.

Я тысячу раз повторю это имя,
Но память с него, не задев, соскользнет,
Прокатит по рельсам, столкнувшись с другими,
Игрушечный поезд, вагоны вразлет,

А лето накроет промышленной гарью,
Бредут работяги, сбиваясь по три,
И мокрая бабочка цвета окалины
Нам сердце, как кокон, грызет изнутри,

И там, под зонтом горизонтов Шварцшильда,
Ей хочется вылететь из-под зонта,
Но рыщут стрекозы, и нету защиты,
И формулы лезут, как ноты, с листа.

May. 26th, 2010

Я, конечно, напрасно к вам обращаюсь,
Ведь я стою на перроне, и лес фонарей упирается кронами в небо,
И пластик оберток шуршит, и, волнуясь от ветра
(Легкие фантики поднимаются вверх), достигает уже до колен.
Кукла с оторванной ручкой и плюшевый мишка,
Толстый и лысый местами, просунутый между перильцев,
Китайский робот на исходе своих батареек,
Тряпичная бабочка, мокрая, хромая на один завернутый усик
Перед строем оловянных солдат старого образца
Хотят подойти пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи,
Но кому не достанет мощности батареек,
Кто между перильцев застрял,
А кто юбку от платья никак не одернет рукой,
Не хватает руки.

Но мы смотрим в высокое небо, укрывшее плечи ободранной тучей,
Нам здесь не так уж плохо, на этом дурацком перроне, облепленном илом,
Или, черт его знает, посреди болота на этом деревянном мосту.

Мы видим, как вы берете толстую распечатку
И отложили ее, как вытираете лоб
И смотрите в сторону, в темнеющее окно, где поток света снаружи
Уже сравнивается с отраженным от двойного стекла,
Хотя оно слегка запылилось.

Вот и славно, пожалуй, и пусть так будет всегда,
А наша бетонная лодка уже покачнулась,
И мы плывем дальше, значит, движемся этим маршрутом
В хоженую-перехоженую зыбкую неизвестность,
Слякотную от прошлогоднего ила, но какие огромные гроздья
Фонарных плодов, и как низко свисают, как зреют
Быстро, и что будет осенью, страшно сказать.

Jun. 1st, 2010

Мы проходим, как сифилис; жги, лихорадка.
А как начали? Федор рыл ход к Фомичевым,
Мандариновой гнилью пахло мертво и сладко,
Шевелилась палатка брезентом парчовым,

И высокие ноты скрежетали в разъемах,
Хрипло дуло сопрано, опускаясь до альта,
Городские дороги угнетали влюбленных,
Прижимая колено к бородавкам асфальта.

Каждый жил при душе, как кладбищенский сторож,
Арматуру Вселенной трясло и шатало,
По могилам немытая ветошь поролась
И жемчужные в ней прорастали кристаллы.

На обломках гештальта немые товарищи
Целят в небо волшебными бурыми спорами.
Мир не принял тебя, уморил тебя спорами,
Не скучай без него, милый Юрий Витальевич.

Oct. 25th, 2015


"Волки!" -- мальчик кричит; мы приходим, а это не волки,
Это страшные овцы с малиновым скрипом зрачка,
Не берет их огонь, и свинцовая дробь из двустволки
Им как просо, и капает бронзовый яд с языка.

Может быть, это мутанты с горбатой выей --
Мальчик, зачем ты нам кричал про волков --
Может быть, это роботы боевые
Из старых военных брошенных городков?

Видишь, как рвут и не съедают мясо,
Видишь, из глаз тянутся провода --
Может, они в поисках боеприпасов
К нам забрели, сами не зная куда?

Может, из будки, по удаленной связи
Их направляет нам неизвестный разум,
Может быть, глядя, как скачут они по грязи,
Мы разберемся в логике тех приказов?

Видишь ли, мальчик -- но мальчик уже не видит,
Оторвалась его голова с глазами --
Дети выходят из школ дураки дураками,
Как говорил Петроний, не то Овидий.

Apr. 18th, 2017


Бедная голова, вполколеса дорога,
Наши принцессы спят в гнездах многоэтажек,
Я захожу в трамвай - трогай, трамвайщик, трогай,
"Ой не морозь меня" грянь на пустой бумажник.

Грянь "не морозь меня", лысая образина,
В черных очках дурак держится за сиденье,
Барышня в шляпке, раз! вышла из магазина,
Стой, ты прекрасно, два! уличное движенье.

Маленькие цветы, дивные стихоплеты,
Красные на снегу, как же вас не измяли,
Здесь под землей без нас тихо ползет работа
Темная, как вода вдовьей твоей печали.

Мимо плывет трамвай. Рельсы гудят басами.
Где мы? - Не знаю сам, раньше-то я здесь не был...
Крылья моих принцесс - хриплыми голосами
Страшно они кричат - переполняют небо.

Sep. 9th, 2002


Между лестниц коротких, в начале короткого дня
Остановится голос, и кто-то воскликнет снаружи,
Скрипнет дверью - голубушка, пава, не ждите меня,
Это ветер другой, и ледок пробегает по луже.

Я не вспомню о вас, я пойду, завернувшись плащом,
Мне играют на дудке холодные круглые губы,
Вы прекрасны, как жизнь, ну а нам красота нипочем,
Нам морозное сердце когтями изрыли суккубы,

Обнаженны их чресла и белые груди белы,
Мы почтительным взглядом изгибы их тел провожаем,
Нам играют на дудке, и скрип патефонной иглы
С их звериными стонами на сердце перемежаем.

И какие-то ходят трамваи, и, может быть, в ряд
Девять кошек прошествуют важно, и шествуя важно,
Озадачат прохожих - и девять прохожих стоят,
О причинах явлений беседуя многоэтажно.

На восток и на север, и компас испортит магнит,
Не растут фонари на морозно-болотистой почве,
И сломались часы, и тревожное сердце горит,
И печальный без Вас продолжается путь в одиночестве.

Nov. 19th, 2002


- А как вас звать,
И какое ваше имя,
И какая ваша правда,
Кто с чем пришел?

- А никак нас звать,
Никакое наше имя,
И не скажем ничего,
Кто с чем пришел.

Синий автобус идет пустой,
И красный автобус идет пустой,
А черный автобус, в нем спит шофер,
Красные колеса, идет пустой.

- Мы спали и проснулись, а вы все здесь,
Мы открыли окна, а вы все здесь
Мы открыли двери, а вы все здесь,
Как стояли, так и стоите здесь.

- Вы спали и проснулись, а мы все тут,
Как мы стали тут, так и будем тут,
И теперь так будет, что вас не было тут,
И теперь так будет, что мы были здесь.

У синего вокзала труба дымит,
Под красным вокзалом земля горит,
Черный диспетчер вышел во двор,
У него под ногами земля горит.

Dec. 20th, 2002


Проходя случайно тем же маршрутом,
в просветы между домами и без перехода,
замечаешь: земля вырастает все выше,
белый заборчик теперь совсем затопило,
а раньше он нам с тобой приходился по пояс,
белый заборчик, белый и грязный, в полоску.

И старых старушек, с лавками их, затопило,
старых старушек, сердитых, немного в маразме,
"Шапку надень," -- говорили, а вот ведь пропали совсем, с головою,
на их месте выросли новые лавки, другие старушки,
новые вовсе, а прежних совсем затопило,
черной накрыло землей.

Стукнет асфальт в подбородок пустые балконы,
и поползут по земле бесполезно усы телеграфа,
что же нам делать?.. а камень в груди холодеет,
тянет под землю, и хочется вырыть руками -
с маленьким сердцем, вон оно там над землей вырастает,
жить неохота, чужое оно и не помнит совсем ничего:
ни черных старух, ни белый в полоску заборчик...
глупая рыба, утонешь сама под землей.

May. 10th, 2003


Черный глаз неба велик, велик,
Взглянет - и нету тебя, малыш.
Люди, как птицы, и сразу в крик;
Что ж ты так тихо теперь молчишь.

Я не хочу, чтоб была весна,
Останови муравьиный труд,
Улица под тобой голодна,
Пуст пищевод водосточных труб.

Люди такие, они все врут,
Слово живое из книг возьмут,
В жижице мелких душ разведут
И как свое о себе прочтут.

Тут ничего не сберечь, малыш,
Небо большое, как рыбий глаз,
Есть ли ты, нету тебя, молчишь,
Хитрое время обходит нас.

Судьбы, как сломанный карандаш,
В лужах подтаявший суп с лапшой,
Если ты веру мою предашь,
Я не замечу, ведь ты большой.

May. 14th, 2003


Как на ушко шепот жаркий,
Сквозь асфальт подземный трус.
Из троллейбусного парка
Кто-то тянет длинный ус.

Сыплет воздухом прогорклым
Экскаватор без ковша.
Кто-то прячется по норкам,
Облигацией шурша.

По часам бежит иголка,
Входит лев и входит рак.
Осторожные, как волки,
Тихо бродят тик и так.

Вот, вошли: что это значит?
Рыба мокрая на дне,
Рыба брюхо жадно прячет,
Хочет кушать в стороне.

И глядит она сердито,
Ищет-свищет меж камней.
И трусливо паразиты
Заползают в сердце к ней.

May. 29th, 2003


Копошатся буквы в тени пижамы.
Ты не жми звонок, никого тут нет.
Под колодой сердца столпились дамы,
Мечут красным цветом на черный цвет.

Про любовь они говорят, как пишут,
Я им никогда не смотрю в глаза.
Колобок, съезжая по черным крышам,
Скоро ускользнет от тебя, лиса.

Желтый у карниза, а сверху белый
Между туч летит на церковный крест.
Что ворона в наших часах пропела,
Не считай, не слушай, лиса не съест.

Дамы за игрою сменили масти,
Стали все черны, и в глазах темно,
Значит, колобок, нам такое счастье,
Мы летим на дно, и сквозное дно.

Jul. 12th, 2003


День - понедельник. Город Угорье.
В поезде нет незасиженных мест.
Птицы свободны и чувствуют горе.
Ты обманул меня, черный скворец.

Пестрая карта из точек и трещин,
Сипло стрекочет в дыму товарняк,
Гарь на устах у растрепанных женщин,
В воздухе, видимо, что-то не так.

Смотрим и смотрим, друг другу кивая.
Сшиблен фонарь, а помойки горят.
Ведьма с коротким хвостом молодая,
Падая вниз, повредила наряд.
Белые груди свои прикрывая,
Чинно садится с сороками в ряд.
Три колдуна, из горшка выпадая,
Чешут зады и зубами скрипят.

Здесь нам и жить, у перонных развалин,
Век наш делить с удалым вороньем:
Я - приживалкой пернатых окраин,
Ты - черной буквой на сердце моем.

Aug. 15th, 2003


Грубеет наша кровь, а в небе желтый глаз
Из ржавой черноты таращится на нас,
Иной надежды нет, а времени в обрез,
Так рассчитал мудрец, и в зыбкий таз полез.

Вкус ветра на губах железистой водой,
Безжалостна любовь и бесполезен страх,
Гроза недалека, скрежещет козодой,
Плыви-ка, мон амур, качайся на волнах.

А мы на берегу, мы держим караул,
Что пожелать тебе? глаза ручных акул,
Бездонною тоской, как кровью, налиты,
Неспешно за тобой следят из темноты.

Мы пишем наш отчет на вянущих листах
(Их ветер рвет из рук, и бесполезен страх),
О том, что он плывет, неукротимый таз,
И вечности о нем так короток рассказ.

Никто о мудреце не вспомнит никогда,
Шевелится под ним дырявая вода,
Слезится желтый глаз с небесной высоты
И ленточки со шляп готовятся в бинты.

Aug. 25th, 2003


Я люблю вас, а вы меня нет.
Ну и черт с вами, ходите себе по улицам,
Прячьтесь под зонтами, ловите шляпки,
Обнимайтесь пылко с глупым другдругом,
Мне нипочем, а вам все равно надоест.
То есть, грустно, конечно.
А в общем-то наплевать.

В троллейбусе на коленях у старикашки,
Шурша квадратиками клеенчатой шкуры,
Свернулась очень страшная сумка.
Он ее совсем не боится,
Потому что привык.

Aug. 28th, 2003



Во дворе тепло и воняет Марсом,
Вышел скунс проведать свои припасы...
Дворнику истории выйдут фарсом,
Он не спит, ругается пидарасом.

Мимо труб походкой идет девица.
Существо ее выражает радость.
Хорошо бы, дева, с тобою слиться,
Только чем во что не тому досталось.

Карта выпадает посередине
Сбросив то, что было, на то, что будет,
Да ни бог, ни враг тебя не покинет,
Ты не знаешь грустной латыни судеб.

Дева, красота твоя непомерна,
Рвет сердца насильников утром, в восемь,
И по облакам, по цветным галерам,
В целый строй сапог наступает осень.

Aug. 29th, 2003


Головой от солнца легла дорога,
Где земная рябь, где волна-расщелина.
Нам для дела нужно совсем немного:
Только ведьма, дьявол да Божие попущение.

Девушки хорошие плачут слезы,
От мечтаний девушек жарко в комнате,
И бредут колонной тяжеловозы
На колесах мокрых во рвы бетонные,

И стоит подросток у входа в здание,
Бледный от догадки, что тоже смертный,
Вдоль сквозных заборов идет задами
Прикрепленный Богом к северному ветру.

Там, где он проходит, растут развалины
И большой огонь подступает под ноги,
И железо щелкает под трамваями,
От мечтаний девушек жарко в комнате.

Sep. 30th, 2003


Прогоняя чужую тень из своей головы,
Отворяешь окна для сквозняков.
Попрощались, спасибо, и перешли на "вы",
Отчего ж, уговор таков.

И влетают с воздуха реплики не про то,
Запрещенные голоса,
Словно в прорезь маски из тени инкогнито,
Удивленно смотришь в глаза.

Но теряют значение символы старых дней,
Это просто памятник, это просто строка,
Это палочка трубка, обычный дымок над ней;
Здесь легко сделать шаг, и не нужна рука.

Нет письма без грамматики, не опустить предлог,
И не нужно в такую даль.
Говорят, у двоих останется уголок --
Для девчонок его не жаль.

И чужие девушки песенку завели:
"Ты прости-прощай..."
Сквознячок подул. На дальнем краю земли
Остывает чай.

Oct. 6th, 2003



А вы все сошли с ума
И вы все сошли с ума
Пум пум пум
Пам пам пам
С обормотского ума.

И вокруг кругом цветет ерунда
И направо и налево ерунда
И налево от направа ерунда
И направо от налева ерунда
Впереди по ходу поезда
И трамвая идиотского
Расцветает и цветет ерунда,
Позади еще цветет ерунда
(Позади от хода поезда
И трамвая идиотского
Расцветает и цветет ерунда).

А вы думали он любит вас такой
А совсем он вас не любит вот такой
Потому что он вообще козел тупой
И бессмысленный урод вот такой.
А вы думали он честный человек,
А совсем он и нечестный человек,
С жирным пузом он буржуй человек
Жадный глупый идиот человек.
Это всякий вот такой человек,
А не только он один человек,
Вы уже забыли, как его звать,
И другого как такого же звать,
Да и как уже их всех и ни звать,
Все равно он вот такой человек.

Oct. 12th, 2003



Я с букетом бутылок замерзла на лестничной клетке,
Три кривые ступеньки, как лавки в вагонах без мест.
Перепутав подъезды по белой крестовой разметке,
Никогда не найду этот слишком обычный подъезд.

Те же толстые голуби в прах и сейчас же из праха,
Красно-синяя слякоть у сломанной урны вразлет,
Пьяный обнял скамейку шахид, как изменник Аллаха,
Тоже красный и синий, и снежная баба растет.

Помнишь? нет, ты не помнишь, и как ни сержусь, забываю,
То ли дым, то ли воздух, а в песне чужие слова,
То ли первая справа, а может быть, эта вторая,
У развилки под гору, и слышится эхо едва.

Не гулять мне под окнами, не отмерять коридора,
Не столкнуться с поклонником, сгинь мол, печальный двойник,
Невеселые сны в суете чередой без разбора,
Чей-то возглас ничтожный сомнением в сердце проник.

Ты не слышишь, не знаешь - а может, бывает иначе,
Сверху не докричаться, уже замерзает земля.
Вспоминая живых, от позорной тоски не заплачем:
Только мертвые живы, и плакать об этом нельзя.

Oct. 18th, 2003


Косматые тучи так близко, так низко.
Хотелось бы тоже вот эдак ползти
Под скользкой вверх дном опрокинутой миской
С зазубренным краем на каждом пути.

И нежный не дорог, и встречный не чаем,
Случайно лишь то, что свершается в срок,
Над улицей блеклой, над мертвым трамваем
Пространство запахнуто наискосок,

И в черном гнезде городского тумана,
Теряясь в прорехах и зябко ворча,
Готовится к вылету Фата-Моргана,
Нестрашная, с мокрым крылом у плеча.

Nov. 8th, 2003


Вставайте (вставайте!), луна, как иголка,
А небо, как ящик с подпорченным дном,
А нам еще нужно так зябко, так колко
Пройтись по морозцу в квартальце одном.

Вставайте, вставайте, под лезвием лунным
Неверные тени устали дрожать,
Над скользкой землей телеграфные струны,
Проклятые струны не могут молчать,

-- Разбить эту арфу рукой полководца!
-- Но мы не позволим, мы станем стеной...
Какая-то песня губам не дается,
Какие-то марши ухмылкой шальной,

Гуляют солдаты и щелкают блохи
Под ногтем в перчатке; горланит конвой,
И слово "война" из развалин эпохи
Выходит, как курва, тряся головой.

Nov. 15th, 2003


Ты не ждешь и не знаешь, не видела ты ничего,
Как раскрыла глаза тетка птица и тетка разлука.
Говори, говори; нет ни мужа, ни брата, ни друга,
Только ты, только шелест по трещинам сердца всего.

Только милых грудей пух лебяжий и плечи и шея,
Я не помню ни слова, рассказы твои хороши,
Выпрямляются вены, от жареной крови ржавея,
Только громче молчи, только чаще и глубже дыши.

Только время лечило, как курицей лапа аптекарь,
Не хранила бы память, да сон высылает состав,
По полозьям, по рельсам, и ровную жизнь переехал,
Проводница хохочет, над лесенкой ногу задрав

И железное кружево треплет неслыханный ветер,
Хлопай глаз на морозе, как ветер играет бельем,
Я люблю тебя; тише, никто ничего не заметит,
И сама ты не вспомнишь, как мы здесь стояли вдвоем.

Nov. 23rd, 2003


В черный полдень выйдут звезды
И чванливый, скок-поскок
По расщелинам морозным
Скользкий месяц-месяцок.

Городские клети голы,
Ни ребенка, ни щенка.
Медицинские уколы,
Осторожная рука.

Панцирь боли, смерти жало,
Накипь древнего стыда.
Хорошо бы нас не стало,
Не бывало никогда.

Dec. 20th, 2003



Литературовед берет топор,
И перья воробьиные летают.
И карту ледников, сошедших с гор,
Геологи, читая, разрушают.

Красавица ложится на кровать,
Под скрип пружин мы обретаем знанье.
Послание нельзя расшифровать,
Не уничтожив этого посланья.

И Человек, такое же письмо
От демиурга к... дяденьки, не верю!
И почтальон, кряхтя, спешит сквозь время,
И на конверте Абеля клеймо.

Jan. 3rd, 2004


Слон головой махнет и дует в свою трубу,
Армия червяков катится из-за гор,
Мальвина, закусив человеческую губу,
Как из лиловых вен, разливает красный кагор.

А волосы у нее цвета воронова крыла,
Со спины проползают по узким, узким плечам,
Дом у нее сосна, в землю сосна вросла,
Небо над ней молчит, и не пристало нам.

Еж и змея и гусь выбрались засветло,
Между рытвин и ям свой пролагают путь,
Раненая трава стелет ковры остро,
Огненная вода, негде передохнуть.

Жирные жернова, маленьких судеб спор,
Дробь молодых планет, сорванных на бегу,
Если Мальвина есть, слон протрубит нам сбор,
Но как Мальвины нет, я тоже быть не могу.

Имя твое трещит, жжется под языком,
Ягодой с губ слетит, косточкой и ростком.

Mar. 9th, 2004


Ночи черные с желтым, дерьмо упало на снег,
Завтра будет погода, продаст родной человек.
Почтальон-почтальон, сколько раз мне осталось? - Ку-ку,
Плачет девочка в юбке, чья кукла висит на суку.

А язык у собаки, дай палец, я руку не съем,
Белым снегом засыпало в небе ворону совсем,
Твои бывшие письма, как бабочки, хрупко-не-тронь
Из коробки шершавые слепо ползут на огонь,

Ничего, ничего, на Рязани столбы, как грибы,
Все дома-то с глазами, и в небо упялены лбы,
Королева из шахмат, въезжая в лазоревый грот,
Опечатала дверь и ко мне никогда не придет.

Не копти, моя свечка, работы тебе до утра,
Королева недвижна, но все-таки не умерла,
Тики-так почтальон - ухмыляешься, скалишь клыки,
Бесполезно прожитое пряча в свои сундуки.

Mar. 21st, 2004


Посреди зоопарка, где птицы уже прилетели,
Где ворчит капибара, воды набирая в живот,
Где железная видом лежит голова Церетели,
Прижимая ростки несозревших еще сефирот,

Там пройдешь и заглянешь, как звери посажены в клетки,
Мы могли бы с тобой, но ты лучше увидишь одна,
Как вода достигает какой-то тревожной отметки,
Как неровной дорожкой по ней пробегает луна,

Ты пиши не пиши, я и писем твоих не читаю,
Знаешь, много работы, ты знаешь, как много работ
И неначатых даже, а эта лиса из Китая,
Ей не страшно, она положила жемчужину в рот,

А фламинго, наевшийся перцу, краснеет на пляже,
А тебе не видать, потому что кругом темнота,
А большая кукушка, замыслив убийство и кражу,
Шевелится в яйце в самом сердце чужого гнезда,

А твоя красота достигает тревожной отметки
В пресной каше других, может, женских, ненужных мне лиц,
Проходи, проходи, видишь, звери посажены в клетки,
И закрыты замки, тверже век и надежней ресниц.

Посреди зоопарка, где звери, разбившись на пары,
Утруждают себя завершеньем сезонных работ,
Поверни, не забудь, потому что ворчит капибара
Рядом с длинным корытом почти что у самых ворот.

May. 15th, 2004


В городе Энике, может быть, Бенике,
Эники-Беники ели вареники,
Что ты, братишка, ты жуй да молчи,
Сердцем о сердце потише стучи.

Люди как люди, то дом, то работа,
Сырость зонта и украдки соседки,
Не запланировать только пролета
С лестничной клетки до лестничной клетки.

Кто мы соседям? а время покажет,
Это пророки не знают заране,
Судеб разобранные экипажи,
Пусть наш автобус проедет дворами,

Все же уютней, от дома до дома,
Сын человеческий, скоро суббота,
Встретится, может быть, кто-то знакомый,
Так, по глазам, на ступеньках пролета,

Не поскользнуться б без должной сноровки.
Радость контакта, как сыр в мышеловке,
Надо нам это? ни боже ни мой,
С лестниц сквозняк, поскорее домой.

В городе, может быть, где-то на свете
Бродят совсем одинокие дети,
Жиром заросшие иль волосами,
Может, худые и лысые сами,
Странный автобус ползет по двору,
Кто-то придумал такую игру.

May. 21st, 2004


Деревья стоят деревьями, и так много твоих имен.
Приходи, забирай, что нужно; уйдешь - уйди.
А словам не верю твоим, только слышу звон,
Ты такая юркая на груди.

Только говори, ты во всем права,
Округлился рот, воздух пьет гортань,
Всходит сквозь асфальт на дворе трава
Ты такая нежная, перестань.

Вот от солнца к солнцу сквозь мертвый дождь
Черствая комета летит ежом,
Приходи, не бойся: косматый еж.
Все, что ты ни сделаешь, хорошо.

У деревьев корни, по ним вода
Двигается вдоль глубины ствола,
И не оставляет внутри следа,
И никто не знает, как там дела.

Разломи бетон, на дворе трава,
И какие-то трубы издалека вползли,
И подземные то ли жители, то ли просто дрова
Лезут прямо в руки из-под земли.

Jun. 12th, 2004


Галина Ивановна входит в подъезд.
Похоже, а все-таки что-то не так.
Плевки оплывают с насиженных мест,
Под крышкой шевелится мусорный бак.

Чуть пухлую руку приблизив к перилам,
Галина Ивановна в пыль уронила
Какой-то предмет, и сейчас, как назло,
Закатное солнце не светит в стекло.

Упал кошелек или пододеяльник,
Икорка, колбаска, кастрюлька, капот,
Бархотка, горжетка, перчатка, паяльник -
Их сумерки скрыли, и ночь настает.

Но что это было? Молчит батарея.
Выходят соседи и смотрят, трезвея.
Мужчины молчат и дрожат, как дрова,
Галина Ивановна тоже права.

Oct. 4th, 2004


Издалека сошлись верстовые столбы,
Налезают один на другой,
И устали часы от солдатской ходьбы,
От унылой ходьбы круговой,

И какое-то слово, не слышно, к чему,
Повторяет шабашничек злой,
И кому-то не спится в холодном дому
Глубоко, глубоко под землей.

Слышишь, мокрое эхо ползет из земли,
Ты не ври, и оно не соврет,
Отпустите; хоть сроки еще не прошли,
Засчитайте немного вперед,

Вы хорошие люди и нелюди тож,
Вы добры и отходчивы - страх,
Вы нас любите до раскисанья калош
И до боли в защечных мешках,

Но часы продолжают дурацкий поход,
Не сдвигаясь с натоптанных мест,
Но Летучий Голландец эскадру ведет
Из различных и транспортных средств,

Но, нахохлившись, старые звезды сидят
По углам неизвестных орбит,
Но все громче любимые нам говорят
Из-под черных и каменных плит.

Oct. 7th, 2004